Старый блог

Тебе бы в стогу родиться и жить!

(так говорят в Лапуту о людях, слишком часто повторяющих «Знать бы где упасть – соломки бы подстелил»)

Я, брат, люблю блядей. Люблю вот – и всё; не переубедишь, лучше помолчи, послушай.
Что, скажи на милость, ты можешь ждать от вчерашней отличницы, которую неделю назад лишил девственности при известных обстоятельствах на даче у Митрохина? Любви? Ласки? Верности??? Да ей, лишённой необходимости что-либо беречь; ей, перед которой открылись неясные до конца перспективы; ей теперь непременно захочется проверить, один ли ты на свете или есть и другие? Лучше? С более длинным хреном? Менее коротким? Просто другие, в конце концов? Жестокое разочарование в кажущейся скромности, не правда ли?
Нет, брат, блядь правильнее в том смысле, что она вечно будет верна своим принципам: она хочет всех: тебя, его, их учёного друга, Митрохинского пуделя с весёлыми глазами… весь, полностью, мир. Ты можешь быть уверен: эта – точно тебе изменит. Не сегодня, так вчера; не с тем, так с его женой. К тому же, что это за женщина, которая не хочет во-он того мужика? Спортивного телосложения, на красной машине, кажется, при деньгах, а плечи, плечи, ах, что за плечи…
Признайся, брат, ведь ты и сам его хочешь?

Гайдар, что ни говори, разбирался.

Дайте, батюшка, мне йоду
Мать прислала пузырек,
Кусок сала в благодарность,
Два наперстка мне всего.

Пусть скажи, сама приходит,
Я ей смажу прямо здесь.
Сало старое прислали,
Не кололи что ль еще?

Нет, Владыко, не кололи,
Сало старое пока,
У нас, батюшка, кур нету,
Петухи одни поют.

Это что же за посуда?

Как мать четверть не дала!

Кто дарит, тот не печется

Пред всевышнего лицом.

Дальше Рома не писал – и так уже направление прояснилось. Гайдар-Рэп, такие дела.

Положение нашей страны в мире, как это ни шаблонно звучит, укрепляется. (Из газет)

Чьи это крылья вдали зашумели,
Радостный крик слышен чей над землёй?
- Мама, ребята, скворцы прилетели
Жукам-паукам вредным дать бой!

Гвозди и доски готовьте скорее -
Птицам бездомным построим жилье!
Мама, и жаворонки прилетели!
Посыплем им зёрен, водички нальем!..

Мама, ребята, грачи прилетели!
Земли отцов подставляют им плечи!
Гору фиников сладких роняет на землю
Голопятый негрёнок, прибивая скворечник.

© Bell 29.09.90

…случайный человек на 5 этаже…

А дело было так: я спускался пешком с 8-го, что ли, этажа, и между 5-м и 6-м этажами услышал из темноты голос.
- Стекло не нужно? – вопрошал голос, частично уже переломавшийся и явно не одинокий.
Машинально поправив очки и ощупав довольно туго набитый деньгами карман, я удивился:
- Хороший вопрос. А что, у вас стёкла имеются?
Из темноты блеснуло. Чиркнула спичка. Фигур я насчитал три.
- Не стёкла, – строго поправил голос, – не стёкла. У нас стекло.
И любовно погладил прозрачный прямоугольник.
В дыхании ощущалось что-то знакомое – портвейн, что ли, 777.
Из зияющего чернотой окна потянуло свежим ветерком.
Я пожал плечами и продолжил движение.

Я всё равно никогда не пойму, что это за время. Макс Тхоривский определил его как время, когда неясно, кто кого и за что целует. Я же пока не сыщу достойного определения.В этой квартире всё началось вот с чего: я быстро понял, что не получу денег – никаких, ни копеечки, но это пусть, ладно.
Чувство ужаса – вот что испытывает случайный человек на 5 этаже пятиэтажки, услыхав щелчок двери, заметив трёхлитровую банку, да чтоб жидкость при этом была щедро сдобрена апельсиновыми на вид корочками.
Страх – вот что испытывают его уши, первыми узнавшие, что хозяев нет дома.
Боязнь – то, что тормошит глаз; он ещё надеется, глаз, что это сон, он привычно осматривает пыль прошедшей весны и думает: «Да до чего же пошло-то! пыль этой весны! надо ж до такого додуматься! впрочем, постой-ка… И верно! Пусть пошло, но верно! Весны, точно весны».
Нос… Нос пытается избежать общей участи органов чувств, но куда ему, а?

Потом она спросила сигарету, потом сказала, что болела вчера, оттого была столь суха по телефону.
На вид под 50, болезная. Не то пьянчуга, я ещё подумал, не то какая-то у неё ерундовая трагедия.
У окна стоит, курит, чего-то высматривает, сейчас, говорит, сейчас. Скоро хозяйка подойдёт. Сколько денег-то надо?

Потом поинтересовалась, не сдаёт ли кто квартиру или комнату.
Напуганный происходящим, я пожал плечами. Да никто, собственно, и не сдавал.

А она, не очень-то слушая меня, рассказала, что родом из Молдавии, очень давно уже в Москве; снимала раньше комнату у знакомой, но пришлось поменять. Сняла тут недавно за $100, плюс агентство, плюс переезд (впрочем, я не заметил, что бы там такое можно было перевозить), плюс задаток.
Переночевала две ночи.
А на третью у неё украли дневную выручку – 25 тысяч рублей.
Хозяйка квартиры, поставив руки в боки, кричала: «Вы что думаете – мы воры? Или моя внучка – воровка??? Да как вы смеете-то?!..»

После вызвала милицию, и молдаванку – под зад, да, коленкой под зад. Конечно – не гражданка ведь. Молдаванка. Молдаванка.
Ну, для верности ещё раз повторю-ка – молдаванка.
Забавно слово катается на языке, да, забавно.

По знакомству вот здесь временно пристроили.

Ей не жалко денег – ни $100, ни 25 тысяч. Ей не жалко здоровья. Она всё отработает. Трёхлитровая банка, я после понял, не её. Здесь она вообще вторую ночь коротала.

Она курит и болезненно улыбается:
- Сын их вчера девушек купил… Ну, знаете. Я в соседней комнате, а они тут водку пьют, музыка. В ванную зайдёшь – голые, в кухне – голые, в комнате… Сами понимаете, что может быть в проходной комнате.

Она улыбнулась, когда услышала, что на ярмарке Коньково девчонки теперь будут работать с 09.00 до 21.00. Она сказала:
- Я работаю здесь, в Новых Черёмушках, с 08.00 до 23.00. Очень, очень давно. Я знаю, как им трудно. Я знаю, что это полоса, спасибо. Я согласна, что её надо пережить.

Она ни разу не сказала, что устала, ни разу не спросила – а хоть бы и у себя: но зачем? зачем? Все эти страдания (а ведь это страдания, да, неподдельные; не то, что многие именуют страданиями – настоящие, подлинные) – они-то зачем?

Я оставил её три сигареты. Нет, четыре. Нет, пять сигарет. Точно, пять.
Я пришёл туда с мыслью «какого #уя», я ушёл оттуда временно постаревшим.
Наверное, потом я вернусь к обычному состоянию. Теперь же гложет меня её благодарность.

Гложет и грызёт.

Американский пилот нажимает на кнопку, открывается люк, вываливается огромная бомба. Самолет делает круг, пилот вновь нажимает на кнопку, вываливается бомба поменьше; повторяет процедуру до тех пор, пока не заканчиваются бомбы всех размеров. Ставит самолет на автопилот, бежит в салон, из-за пазухи достает лимонку, воровато оглядываясь, кидает ее в бомболюк.
Крупно титры: «The End«

Кавалерия Романовна обвела взглядом тощенькую Галинку и вздохнула:
- Да-а… Тебе хорошо говорить, а я с ним неделю прожила!..

Всё меня мысль мучает.
Допустим, жил человек, был у него почтовый ящик. Вводил человек пароль, смотрел почту, писал друзьям, подписывался на иностранный манер – Регардз.
Потом умер.
Пароль, естественно, с собой унёс.
Осталось в ящике несколько писем, пара ссылок да цифровой снимок в неотправленном черновике – не успел человек докончить и нажать кнопку «Отправить«.

Некоторое время ящик ещё будет жить своей жизнью на сервере: бороться со спамом, дефрагментироваться, бэкапиться, автоотвечать по списку «Уважаемый ###, к сожалению, сейчас я не могу ответить на Ваше письмо»; забиваться под завязку, так, что цифровой снимок улетит в небытие первым; и далее, далее.

Человеку из другого города может даже показаться, что его забыли или же игнорируют, он впадёт в ярость, он станет пытаться найти другие способы связи, хоть бы и голубей, хотя бы и шапочное знакомство с сыном ИванСергеича, о котором походя писал абонент, но напрасно, напрасно.
Это всё несложно, легко и понятно; это ещё Брэдбери предвосхитил. Это ладно.
Постепенно растеряет человек из другого города интерес к прошлой переписке, за что осуждать его нет никакой возможности – живой ведь человек, со своим настроением и весёлыми капризами. Допустим даже для простоты, что и женского полу человек.

После (разумеется, в периодической печати) обнаруживает, допустим, этот человек женского полу, что так, мол, и так. «Саночник-бобслеист перекрошил 12 человек, развлекаясь с полуголой подругой в неположенном для этого месте» или другой, не менее трогательный сюжет с знакомым абонентом в эпизодической роли. Тут, конечно, плач-слёзы. Ах, ох. И кто же мне тогда отвечал. Ох, ой. Жалко-то как. А я ломаю голову: обидела, обиделся. А тут вон чего. Ну, за упокой души, что ли. Поставь «Нет на месте«, чтоб не стучались и трагизм момента не ломали.

Приблизительно через полгода, если руки дойдут у админа или просто по расписанию, ящик будет, скорее всего, удалён. Что, впрочем, дело десятое. Ну, адрес освободится, ну 2 mB на жёстком диске, ерунда, короче. Дело-то рутинное, ординарное, внимания не заслуживающее.

Впрочем, найдётся непременно ящик, который переживёт все-то чистки, всех-то вирусов, всякого-то админа; и по прошествии лет эдак …дцати откопают его на древнем жёстком диске, и откроют с трудом, и прочтут с волнением: как-то жил этот человек? Что любил кушать на третье: компот ли? Коньячный напиток «Стругураш»? Много ли адресатов накопил в свою адресную книгу? Какую кодировку предпочитал? Как с грамотностью в то просвещённое время дело обстояло? До отмены ли «Ё»? Что потомки – живы ли? Непременно надобно бы их теперь сыскать, патетически воскликнет Человек В Пластиковом Жилете.

И нажмёт он кнопки, засвистит в свистки, грянет по видеодомофону, но это как раз тоже несущественно.

Главное, как я понимаю, что этих по-настоящему мёртвых почтовых ящиков с каждым годом будет становиться всё более и более. Очень уж ненадёжный из человека абонент получается: так и норовит, подлец, стать героем рубрики «Срочно в номер!».

Конечно, я ещё ничего себе. И Интернет пока ещё очень молодой.
Но когда он станет старый, меня уже не будет.
И если такая вот петрушка произойдёт с моим ящиком, что расскажет его содержимое моим потомкам? Что поведает свистком по видеодомофону Человек В Пластиковом Жилете? Не охватит ли их, моих несчастных потомков, стыд, и ужас, и кондратий, и немедленный авитаминоз? Не проглотит ли этот самый неясно пока мною видимый Человек свой переливыстый свисток? Не закроют ли Матери Будущего уши своим юным чадам? А сами юные чада? Ведь найдётся среди них прелестная девочка, спешащая на свидание, и как оно пойдёт, это свидание, после услышанного-то?

Сижу теперь, и над каждым словом совершаю тридцать жевательных движений, как советует Сьюзен Сассман в препоучительнейшей книге «На диете«.

Взял, называется, камеру поснимать.
Нажал, как говорится, на кнопочку.
Эх, подумал ещё, хорошо-то оно как идёт.

Тут, понятно, дождь начался.
А темно – оно и до этого темно было. Осень – теперь рано темнеет.
На том съёмочный день и закончился.

- Дедушка, а как оно говорится?